henriette_79

Когда я любила кого-нибудь, я не могла насмотреться, надышаться и наласкаться – вот к этому, внешнему прикипала, к телу, цвету глаз, падающей пряди, тембру, смешку, рукам. Порой пыталась одергивать себя, выдергивать из этой телесной пучины – строго говорила, что люблю же прекрасную душу, и еще вот это, и это... и тут же становилось тускло и тоскливо, как будто выключили свет. Невидимые безымянности любить я не могла. Даже испытывала себя – а вот если бы точно такой же, ну точь-в-точь характер, ум, повадки, даже голос, ладно уж, оставим. Но совсем в другом теле, и рука, например, грубая и неприятная, и цвет глаз какой-нибудь тараканий, и тело другое, необязательно даже уродливое, а просто чужое – вот неужели я бы так, совсем так же любила, до задыхания, до того, чтобы все это потом годами во сне видеть и умирать, умирать там, во сне так же, как когда-то. Как будто бы железом, обмокнутым в сурьму – что, что вели нарезом по сердцу моему, как не облик, не профиль, не прядь? Сколько сказок про это – узнать любимого в другом теле, и я совсем не ручаюсь, что выбрала бы короля в олене. Для меня отказаться от тождества со своим телом – предать себя.

Никогда, никогда не разделить мне религиозного презрения к плоти и деления живого на плоть и дух. Я – это и есть мои руки, мои глаза, мое тело. Когда болит душа, она болит в горле и в середине груди. Когда я смотрю на маму – я знаю, что только вот эта родинка, эти плечи, эти пальцы – это моя мама. Вот эта тленная оболочка – это все, что я люблю. Боженька, пожалуйста, пусть те, кого я люблю, будут просто живыми и рядом, чтобы можно было руками обнять и почувствовать тепло. Только вот это звериное тепло, пожалуйста, пожалуйста, как можно дольше. А с бессмертными душами ты сам разберешься.

Карие глаза

Как жжёный сахар гречишный мёд
Как свежезаваренный чай
Как хороший табак и дурной табак
Как платье девушки в темноте
Как редкий восточный шёлк
Как нежный любовный смех
Как тело женщины в темноте
Как сама темнота
Как камешки на морской глубине
У царевны в запасе на дне
Как огни на русской кошмарной трассе
Как голос возлюбленный как загар
Как греческий орех
Как сахар и мёд и турецкий чай
И сигаретка у всех на устах
И шутка у всех
Пжлст не отвечай
Как поцелуй
Как утренний кофе без молока
Крепкий сладкий горячий
Мне пжлст слабее и с молоком
Пока мы живы пока
Каждый не мёртвый а зрячий
Я могу в них глядеть не могу наглядеться
Как в свои зеркала
(Где ты ранее был да и была)
Скрытые тайной
Готовые стать удачей
Как в своё сердце
Мрачное хладное желчное
Сердце поэта

Вторая неделя, как я вернулась оттуда, откуда рвалась вернуться, а все словно пеплом подернуто. И не могу собраться с силами не то что оценить – описать этот опыт.

Что я знала о випассане – что надо 10 дней в глуши молчать и медитировать. Что кормят мало и вегетариански. Что после может наступить просветление, а может и не наступить. После лета страстей мне остро не хватало равновесия, да и всегдашнее легкомыслие дернуло согласиться – чем не авантюра? Ехать невесть куда неведомо зачем. Но накануне отъезда дома случилось плохое, и, хотя меня буквально вытолкали в поездку, я никак не хотела отлепиться сердцем и мыслями от случившегося, непрестанно плакала втихомолку и не могла сосредоточиться на предстоящем. Подтолкнули два соображения – личный опыт человека, которому я очень доверяю, и то, что организаторы не берут заранее денег ни за проживание, ни за еду, ни за обучение технике, пожертвование в любом размере можно оставить потом, лично убедившись в пользе. У меня это вызвало доверие – значит, здесь не вид сетевого маркетинга, а род подвижничества.

Возле автобуса, который нас должен был везти во Владимирскую область, в заброшенный пионерлагерь, я увидела самую разную публику. Мальчики и девочки в дредах, мужчины в индийских штанах, пожилые тетеньки. Что я здесь делаю? Ни с одной из социальных групп ничего же общего. Таких чудаковатых, пропахших травой, с Кастанедой или Бхагават-Гитой подмышкой я сторонилась и в университете, и в Коктебеле, и где угодно. Другая группа крови.

Дальше была многочасовая дорога по Подмосковью и Владимирщине, дивный золотой день, бедные виды провинции, мои бесконечные звонки домой. Когда же мы доехали до места, немедленно захотелось обратно. Оглядев депрессивный пейзаж, сирые избушки, трубу котельной и веревочки, ограждающие дозволенный периметр, я не могла не вспомнить классическое: «Вот видишь, как далеко зашла ты, Таточка, в поисках своего я!» Нельзя не только разговаривать, но и знаки друг другу делать. Отобрали и мобильники, и даже ручки с блокнотами. Ничего, кроме полного самопогружения, не предполагалось.